Публикуем фрагменты. 7

 

[СВЕТ ВО ТЬМЕ]

 

Среди заметенных снегом полей и чернеющих до самого горизонта лесов, на краю деревни из шести дворов напротив высокого белого храма, в старом доме под липами, за покрытым чистой скатертью столом сидит человек с седеющими волосами и бородой. Подходит к концу короткий морозный день, прогорает закат, и все потихоньку начинает смеркаться. Слышен отдаленный лай; шелестят над снегом от легкого ветра золотистые заросли высохшего кипрея; по розово-алым в последних лучах солнца сугробам ползут удлиняющиеся бирюзово-синие тени – еще немного, и стемнеет совсем. Тихо. В комнате топится печь, тепло от нее расходится по всему дому. Щелкнув, заработал холодильник – включили электричество. Настольная лампа с широким абажуром осветила раскрытые книги и лист бумаги. Он пишет.

 

ст.5
Ин. Και το φως εν τή σκοτια φαινει και ή σκοτια αυτο ου κατελαβεν
И свет во тьме светит и тьма не объяла его
Imperfektum, presens
1) вневременное настоящее
2) современное свечение – Бультманн
ст.10
1Ин.2,8 тьма проходит и истинный свет уже светит

ст.6-8 ст.5а ст.5δ
1) тьма Его не схватила (не объяла)
2) тьма Его не постигла, не поняла, не объяла умом, не приняла – Бультманн
3) тьма Ему не поверила
4) тьма и не поняла, но и не загасила Бар

тьма – это людской мир; Исайя: во тьме и сени смертной
12,35 Тьма. Это не самостоятельная сила. Тьма постольку, поскольку существует свет. А свет существует в жизни Творца.
Тварь должна смотреть на Творца, иначе свет не попадет на тварь.
Бог и я – правильно осознать это,
значит, быть просвещенными.
Люди предпочли возможность тьмы.
В Прологе констатируется
Почему люди предпочли тьму, неизвестно?!
Он может быть либо таким, либо таким.
Тьма существует как возможность. Постоянное.
Тьма, возможность борьбы против Бога – диавол.

Олицетворение слепоты, вожделенной миру. Олицетворение тьмы
Ζωή Ин.8,44 Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи.
Ин.8,44 Диавол убийца и лжец.
Рим.9:30 Что же скажем? Язычники, не искавшие праведности, получили праведность, праведность от веры.
Ст.5 «и свет во тьме светит, и тьма не объяла его»
дает содержание: принятие, непринятие

[СЕСТРЕ]

Дорогие Аллочка, Жора и Андрей!

Сообщаю, что жив и здоров, чего и вам желаю. Поздравляю, то есть желаю здравия в новом году, а также духовной памяти в Рождество Христово! Как твои дела в школе? Все думаю, что вас заставили делать то, чего вы сами не знаете. Я имею в виду Священное Писание и другое. Даже в нашей системе толковых специалистов очень мало. Вовсю процветает невежество и дилетантство. Все это печально наблюдать.

«Духовное» – вещь редкая и выносить его на тотальное усвоение – дело нелепое и глупое. К тому же – и это почти закон – «духовное» всегда сопряжено с бедностью и неустроенностью. Поэтому всех, призывающих к духовному, считали придурками и ненормальными. Поэтому о духовном так трудно говорить. Говорю тебе не только как теоретик, но и как практик. А говорю это к тому, чтобы ты не очень убивалась на этом поприще. Стену головой не пробьешь; на голове только шишки будут. А ты человек азартный.

Аллочка, у меня все, как говорится, по-старому. Живу помаленьку. И, как положено, старею. Что касается старения, что из личных наблюдений вижу. К старости люди становятся капризными, обидчивыми без видимой причины. Могут донимать друг друга какими-то обидами. В общем, тихое возвращение в детство. Поэтому, зная это, нужно корректировать себя. С удивлением ловлю себя на подобных вещах, да и на ровесниках вижу это же. У тебя же повышенная мнительность. Как только надуешь на кого губы – тут же посмейся над собой. Я частенько бываю в обиде на весь мир, но когда ловишь себя на этом, то очень смешно. Смотрю на себя и похохатываю.

У нас зима, до – 30º бывает. В лесу два топора (железки) как сухари раскололись

Кр. целую Вас + Евгений

 

«Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». И зажженный Богом светильник, даже уронив, угасить невозможно. Идущие к свету видят свет. Александр Павлович Дурилов, преподаватель кафедры философии и этики, доцент, философ, сказал:

«Первые чтения по творчеству Флоренского и Розанова мы проводили. О. Евгений тоже участвовал в них и опубликовал небольшую статью. При первой встрече мне сказал: «Священник – это ассенизатор. Его задача очищать и облегчать души». В то время люди нуждались в поддержке и очень многим он помогал. Видел в этом свою миссию. Вступал в переписку, обязательно отвечал, разъяснял. Смысл своей жизни видел в помощи людям, тем, кому трудно и тяжело. Человек уникальный, я второго такого человека в Костроме не видел. Выписывал он в те годы журнал «Вопросы Философии». (На полках в закутке его дома стояли целые ряды журналов «Вопросы Истории», «Вопросы Литературы», «Вопросы Психологии»). Приходил в Фонд Культуры, где собирались и обсуждали философские произведения и проблемы. В начале девяностых многие люди растерялись, когда рухнула идеология, и были в смятении. Обострился интерес к поиску смысла жизни. Он был высокообразованным человеком с огромной философской культурой. Постоянно переосмысливал свою жизнь и был человеком, безусловно, страдающим. И видимо, человеком, который плохо себя чувствовал в официозе. «Метельный звон» – откровенная книга».

«Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой» (Матф.10,23). Когда отвергают свои, принимают чужие.

 

К ВОПРОСУ О РЕЛИГИОЗНОСТИ В. В. РОЗАНОВА

 

1992

Знакомство Евгения Никитина с творчеством Василия Васильевича Розанова началось в восьмидесятых, в стенах Духовной Академии, и с тех пор стало частью его жизни. Он даже признался «дяде Мише» Веселову: «Ловлю себя на том, что иногда начинаю думать, как Розанов». Сказанное не означает, что он некритично относился к творчеству писателя, как мы это видели. В Розанове для него было важным его умение «выговаривать», обнаруживать себя в предстоянии перед Богом через записанное слово. Выступление-доклад о. Евгения на религиозно-философских чтениях «Павел Флоренский и В. В. Розанов», которым он привлек тогда внимание многих мыслящих людей, назывался «Розанов и Церковь». Чтения проходили 25 – 27 мая 1992 года в Актовом зале Трапезного корпуса Богоявленско-Анастасиина монастыря города Костромы. Это была первая из подобных конференция в России, собравшая около двухсот человек, приехавших сюда со всей страны.

«Как-то так получилось, что доклад его был более не о Розанове, а о жизни и смерти в общем смысле. И поразил меня этот доклад не очень мне понятным оптимизмом, если уместно здесь это слово… Он сказал тогда, что Вера избавляет нас от страха смерти. И это было сказано не в натуге, не в повторении вычитанного, а с открытым лицом, в состоянии верующей души…»  Это сказал Роман Андреевич Семенов, писатель.

Эта статья представляет собой машинописный текст, датированный 1993 годом, и, вероятно, создана на основе первоначального доклада, сделанного им на конференции. Примечание к статье публикуется по рукописи.

1
Когда говорят, что Розанов – религиозный писатель, то не совсем понятно, что имеется в виду. Религиозных писателей много. И хотя наше исповедание веры в Бога четко зафиксировано в Никейском символе веры, опыт «проживания» религиозных истин у всех не просто различен, он уникален – каждая душа драгоценна для Бога. Ведь все знают притчу о пастыре, оставившем девяносто девять овец, чтобы найти единственную, где-то отставшую. И если бы каждый из нас понял свою драгоценность для Бога, то заповедь о любви к ближнему не была бы такой трудной.

Поэтому рассуждения о религиозности «вообще» – дело пустое, и объявление, что кто-то религиозен – совершенно ни о чем не говорит. Тем более в наше время – время полной десакрализации слова.

Понять чью-то религиозность можно лишь в том случае, если соучаствуем в ней, а не просто «думаем», беседуя за чаем о «православности» или «неправославности».

Незадолго до смерти Розанов, видимо, и переживал человеческую драгоценность для Бога: «Человек – священство. Человек – Он Бог. Земля дана ему во владение, – целая планета, З е м л я , дана Ему Одному во владение, и для него насажден сад, ему даны животные для жертвоприношений и злаки – тоже для жертвоприношений и вкушений. Все – Ему, Ему, Ему, – чтобы он был сыт, молился Богу и благодарил Бога…»

Я не думаю, что эти и другие слова, и в целом, так называемое «христоборчество» и «богоборчество» Розанова нужно рассматривать, как «ломание богостроительства». Им, по 151 словам исследователей, Розанов тоже занимался, ведь человек – это и «слезы», и «улыбка» одновременно.

Чтобы попытаться понять чью-то религиозность, нужно уловить нерв (главное), вокруг чего она формируется. В религиозности Розанова этот «нерв» – осуществленная его жизнью первая заповедь, данная Богом человеку.

Что касается «богоборчества», то оно никогда не обижало Бога. Более того; серьезный атеизм «приятнее» Ему, чем равнодушные рассуждения о катехизисе. Вспомним мытаря и фарисея; и эти – удивительные – слова: «Господи, верую. Помоги моему неверию».

2
Говоря «религиозность», подразумеваю то внутреннее пространство человека, где «я и Бог» пульсируют в нерасторжимом единстве. Понять религиозность – значит понять очень многое. Без религиозности человек – это конгломерат сил и стихий, движущихся хаотически в дурную бесконечность. Религия (re-lego), как серьезность и благоговение, разворачивает свой смысл в исполнении Божественного замысла по отношению к каждому человеку. Каждое маленькое «я» становится объектом к Богу, который только Один и есть Субъект. «Азъ есмь Сущий» – Я тот, Кто Есть. Бог-Творец – единственное «Существительное». Сотворенный мир «глаголен», он не знает Божественного покоя и его бытие – бытие динамическое.

Все вроде бы понятно, но инверсия как результат грехопадения, объявляет «субъектом» человека. И дело не в том, что он называет себя богом. Субъектность – это стиль жизни, в которой Бог собственно не нужен. Внутреннее пространство съеживается до размеров маленького «я». Все, что исходит из этого усеченного пространства, и есть ложь, усугубляемая слепотой. Самозамкнутое пространство есть слепое пространство. Именно поэтому сказано: «всякий человек есть ложь». Самозамкнутость подвержена манипуляциям и воздействиям. И чем грубее и примитивнее эти воздействия, тем больший их эффект. Самозамкнутая система – человек отлично реагирует на «кувалду и барабан».

Преодоление этой субъектности, в которую погрузилось человеческое бытие, и есть то положительное, что еще осталось в человеке. Это способность повернуться лицом к Богу. Чем серьезней и решительней это обращение, тем сильнее религиозность (re-lego как внимательная серьезность к Главному), обнаруживающая «образ и подобие», дарованный нам Творцом и не разрушенный грехопадением.

Но это становление мучительно, ибо зло, не имея сущностного бытия, всегда является рядом с добром почти в неразличимом единстве. И человек – высочайший носитель этой парадоксальности от рождения до самой смерти. «Бог «начадил» мною в мире» – говорил Василий Васильевич. В христианстве святость всегда начиналась с видения бездны своего непрекращающегося чада. Святой Нил Сорский в завещании просил братию выбросить его тело на помойку, собакам. И это не упражнение в риторике. Поэтому покаяние и исповедь являются главными «качествами» становления в религиозности.

Русский перевод греческого слова «покаяние» звучит несколько иначе, акцентируясь на нравственный момент. Греческое слово «покаяние» говорит о целостном изменении, меняйтесь целиком, а не только морально. Становясь религиозным, человек становится «покаянным», изменяющим свою «субъективность» на «объективность», принимающим волю Божию, которая и реализует его человеко-бытие в мире. «…от небытия в бытие нас привел, и отпадшия возставил еси паки…».

Жизнь человеческая лишь постепенно может становиться исповедной. Человек признает невозможность «субъектности» стать перед источником Добра – Богом. И лишь Бог – Святая Троица через Сына Своего может привести его к Себе. Поэтому религиозный пафос – это всегда благодарение, ибо «… не оступил еси, вся творя, дондеже на небо возвел ны еси, и царство твое даровал еси будущее…».

Но разговоры, в том числе и о любви к Богу, ни о чем еще не говорят. Уговорить когото любить – Бога дело бесполезное. Именно поэтому первая заповедь, на которой так безнадежно застряло все человечество, говорит не просто о любви к Богу, а возлюбить Бога и ближнего своего как самого себя. Любовь к Богу обнаруживается через любовь к себе, что означает серьезное отношение к своему бытию (самопознание), и бытию рядом живущего конкретного человека. Просто разговоры о любви к человечеству равноценны разговорам о любви к Богу, как «разговоры вообще».

Мы же узнаем себя как любящих Бога через конкретную личную любовь к другому конкретному личному бытию. Но и это еще не все. Божественность любви узнается по ее способности в ы с то я т ь перед тьмой мира и той тьмой, которая выступает под личиной «добра» (нравственно, морально, законно, по правилам, по канонам и так далее). Мы видим и в истории, и в современной жизни, как это «добро» сокрушает человеческие судьбы.

3

Личная судьба В. В. Розанова – это любовь к «другу», Варваре Дмитриевне, его жене. Именно с нее и начинается его литературная судьба. Отсюда и гениальная чуткость к слову.

Слово записанное останавливает время, и записать – значит остановить, выйти в другое пространство. Через записывание человек обнаруживает себя для других, или для Другого. Но прежде чем явить себя другим, человек самообнаруживается окружающим миром. В одном случае – это кувалда и барабан, в другом – легкое дыхание и дуновение. Два потока, направленные на человека и исходящие из него до самой смерти. Один – мучительный и тяжелый, другой – светлый и радостный.

Человек – не плоскость, а объем, и именно в передаче объемности заключена магия слова. Читая книги Розанова, слышишь как бы иной мир, хотя слова близки и понятны, и взяты из этого мира. Они касаются в человеке того, о чем он иногда и не подозревает, или лишь смутно чувствует – то, что главное, но в небрежении брошено, как не главное. После грехопадения Адам и Ева сделали себе опоясания. И с тех пор человек озабочен не беседой с Богом, а изготовлением этих опоясаний.

Своим выговариванием «про себя» своей жизни Розанов обнаружил для нас Адама без опоясаний. И повеяло чем-то знакомым и сладостным, кажется, что это ты сам возвращаешься к чему-то исконному, где можно поплакать и помолиться.

С чего начинается человек? С любви, а совсем не с разговоров о ней и думанья.
«Мы не по думанью любим, а по любви думаем. Даже и в мысли – сердце п е р в о е ».
Именно через эту конкретную любовь Розанов начал любить Церковь и Бога. «И вовсе не я был постоянно с Б. а она: а я, видя постоянно ее с Б., тоже угвоздился к Богу».

В письме к К. Леонтьеву 19 августа 1891 года он пишет: «православным я стал лишь недавно, помолившись несколько раз в Церкви Введения, познакомившись с дьяконицей Рудневой». Ведь знал же он и до встречи с дьяконицей «православный катехизис», и в храме бывал, и причащался, но православным стал лишь после встречи с полюбившимся ему человеком! Невольно он становится перед той Церковью, где молятся любимые им «друг» и Рцы (И. Ф. Романов), Ф. Э. Шперк и священник Павел Флоренский, бабушка Руднева и священник А. П. Устьинский, и той, которая объявляет «законно-незаконно», где «Храповицкие и Гермогены с Суздальским монастырем». И в конце жизни именно та Церковь, которая устами апостола объявила Любовь как Главное, именно Она и приняла его. Умирал он с именем Христа на губах, причастившись и пособоровавшись.

Все, кто знаком с биографией Розанова знают, что любимая им женщина и рожденные с нею любимые дети официально считались незаконными. Драматизм этого современному менталитету может будет непонятен так же, как и способность к любви до смерти. Прочтите духовное завещание Василия Васильевича – документ высочайшего смирения и любви. Социальный остракизм был безсилен перед тем, что дано было Богом.

Его слово максимально открывает его внешнему пространству, и если мы вглядимся в себя, то увидим, что открываться мы можем только Великой Тайне, или тому, кого любим. Неспособность к исповеди, к открыванию говорит о неспособности быть, и об отсутствии любви.

Именно любовь к «другу», к жене, сделала его слово исповедным (открытым). Она и читала его записки первая.

«Любить – значит «не могу без тебя быть», «мне тяжело без тебя»; везде скучно, где не ты. Это внешнее описание, но самое точное. Любовь – вовсе не огонь (часто определяют): любовь – воздух. Без нее – нет дыхания, а при ней «дышится легко». Вот и все». (В. В. Розанов «Смертное»).

Исследовать искренность (исповедь) почти невозможно. Поэтому книги о нем, за редким исключением, перенасыщены цитатами, от которых возникает чувство поглощенности исследователя словом Розанова. Исследовать искренность «думанием» невозможно.

Исповедь направлена во-вне; покаяние – процесс внутренний, где «Бог и я», и более мучительный. Через исповедь узнаем о покаянии, исхождении во вне. Смыслы в триаде «Любовь, Покаяние, Исповедь» взаимосвязаны, и по отдельности невозможны. Формальный подход к этим смыслам в конце концов обезсмысливает их во внутреннем пространстве – они становятся безсмыслицей, и никакой катехизис здесь уже не поможет.

Искренность воспринимаема всеми человеческими уровнями именно в том виде, в каком она существует в пространстве. Она является критерием «классичности» культуры и пребывает над временным, побеждая его.

Любовь к «другу» возвышает Розанова и в любви к Богу. Сидя рядом с больной женой, в нем рождаются удивительные слова: «Я не спорщик с Богом и не изменю Ему, когда Он по молитве не дал мне «милости»: я л ю б л ю Его, п р е д а н Ему. И что бы Он не делал – не скажу хулы, а только буду плакать о себе».

На его судьбе можно узнать, как возможна первая заповедь о любви к Богу и ближнему.

4

Почему «одиночество Розанова, точнее, его одинокость, измучившая его, для исследователя фатально непонятна»? Она непонятна не только для исследователя, она непонятна каждому. В своем касании друг друга мы не можем преступить черту «рождения и смерти» ближнего своего. Непреодолимая Тайна каждого, стоя пред которой мы и начинаем вопрошать Бога. В этом вопрошании слились вместе и наша одинокость, и страдательность к одинокости ближнего. Никто не может избавить или разделить его рождение и смерть.

Чем пристальнее всматривается Розанов в них, тем удлиненней и более одинокими становятся переживания конкретной жизни, длящейся между рождением и смертью. Именно в стоянии перед Тайной, и испытывая безсилие изменить что-то, и рождается молитва: «молитва – где «я не могу»; где «я могу» – нет молитвы», говорит он.

«Духовен» или «душевен» Розанов? Подобная постановка вопроса нелепа, потому что душевность без духовности невозможна, как и наоборот. Чистый спиритуализм чужд не только православию, но и Василию Васильевичу Розанову.

Постоянное, непрекращающееся самоописание, до самого конца, превратило его жизнь в непрекращающуюся исповедь. Бог действительно не выпускал его из рук Своих, как об этом говорит и сам Розанов. Его жизнь – это жизнь человека и святого, где любовь к Богу неразрывна с любовью к человеку.

Когда покойный Патриарх Пимен установил празднование памяти Костромских святых, то день этот, пятое февраля, совпал с днем смерти, а значит, и памяти Василия Васильевича. Для любящих Розанова это не просто совпадение – это реальность тайны, где человеческое должно замолкнуть.

свящ. Евгений Никитин 3–4 декабря 1993

12 декабря, 1993

В словах ектеньи «…сами себе и друг друга…» очень важны два смысловых пространства.

Христианское самопознание – это осознание себя стоящим перед Божественным Откровением, где Бог открывается как Троица. Вся наша религиозность зависит от этого стояния.

Помянуть себя перед Богом – значит правильно соотнести себя с Ним. Через Свое Откровение Бог открывает и меня. Я не просто осязаю себя, я узнаю, осознаю свои истинные размеры через соотнесение себя с Открывающимся. Насколько я постигаю Откровение, настолько реализуется и мое самопознание.

Постижение Откровения непередаваемо, и покаяние и исповедь как знак этой непередаваемости. Эта невозможность сказать что-то о Боге обнаруживается покаянием – «говорение мое перед Тайной, где я самоузнаюсь».

В исповеди же обнаруживаюсь для внешних как стоящий перед Богом, нашедший не сущность Бога, а свою малость, свою поломанность перед Ним, как просящий помощи и вразумления, и теперь уже поминающий краткий «миг» своего бытия. Только поминая себя пред Ним, постоянно помня о Нем, мы можем «помянуть и друг друга». Молиться о друге (другом) мы можем только тогда, когда молитва о себе есть реальность. Только через личное «молитвенное пространство» осуществима молитва о друге (другом).

Формальное (плоское), лишь «словесное», поминовение не безвредно, ибо человек, не организовавший свое внутреннее молитвенное пространство как покаянное, усугубляет не только свою «поломанность», но и наносит вред ближнему, даже не понимая этого. В православной аскетической традиции именно поэтому на молитву испрашивалось благословение. И это не просто дисциплинарный акт.

Поминать (молиться) другого, молиться за него мог только тот, кто сам пребывал в должном перед Богом.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *