фрагмент 5 а

«Когда я сюда приехал, в первый год чуть ли не лекции по истории Церкви в проповедях с амвона читал», – рассказывал в 1988 году батюшка. – «Закачаешься. Сам думал, надо же, о, как! Они же молча стояли и слушали. А скажешь им о плаче – и они уже плачут, потому что исстрадались все… Жизнь-то у них ведь какая была? И только сейчас понял: только одно и нужно было тогда: смирение… его-то у меня и не было. А сказано же: научитеся от Меня, яко кроток есмь и смирен… И больше ничего».

И вот вопрос, а насколько нужно нам в обычной жизни богословие? Богословие – территория и удел немногих: неохраняемая, по первому впечатлению, зона со свободным входом. Зайти сюда, заглянуть может всякий. Но остаться здесь дано не каждому. Это необычная зона: чтобы пребывать в ней, она требует от человека понимания, постоянного переосмысления и личных усилий. Особой жизни и молитвы. Навигацией сейчас пользуются все, но не всем давно ее настроить. Подлинное богословие – удел единиц.

Ксения Игоревна Котляревская, знавшая батюшку еще по Красносельскому училищу, с начала шестидесятых, сказала: «Насчет молитвы. Он рассказал, как однажды практически умер. Но успел, перекрестясь, сказать: «Господи, помоги мне ради тех, кому я нужен». Вот, молитва такова. Так проста, так кратка. Никакое богословие было ни к чему. Но он был уже на том пути, где не услышать его было невозможно. Вот такой был путь».

Спрашивают: «А зачем вы вообще пишете о нем? О. Евгений – самый обыкновенный священник, каких много». Обыкновенный он или нет – это пусть решат люди, а что таких много – так ведь, и слава Богу, если таких много, ну правда же. Но, хорошо зная многих выдающихся священников нашей церкви, не довелось видеть второго такого, кто бы, как о. Евгений Никитин, склонившись перед пришедшей из своего Починка к нему на службу Митревной, осторожно снимал бы с ее ног тугие резиновые сапоги. И вот эти руки, которыми писались богословские тексты, те, что можно здесь прочитать, помогали старому человеку разуться. Они все еще перед глазами, хотя и прошло с тех пор уже три десятка лет.

Был ли он святым? Он говорил так: «Ты уже достаточно знаешь для того, чтобы стать святым; даже не спорь. А я знаю столько, что должен был уже двадцать раз стать святым. Но вот, почему-то не стал».

 

1992

«Но очень скоро оказалось, что его преподавание не все захотели воспринимать. Приоткрываемая им завеса фактов церковной Истории многих приводила в замешательство и вызывала различные страхи перед земной путаницей и неразберихой, как бывает с людьми, вышедшими в море без надежных ориентиров. У них тревожилось привычное и устоявшееся. Отнимался душевный покой, сводимый к обыденности и привычке все тупо упрощать. А проблески истины – замуровывать в незыблемые параграфы и пункты катехизисов. Отпугивали глубина и беспредельность понятий, требования понуждать себя для постижения Тайны. И необходимость, прежде всего, менять тот кусочек мира внутри себя, прежде чем начинать спасать других.

Входя в аудиторию, о. Евгений часто встречал настороженные взгляды молодых и не совсем молодых людей, и ему приходилось уже не просто вести занятие, а держать экзамен перед комиссией, выявляющей врага и предателя. Они еще недавно переступили порог Церкви, но почему-то успели подзабыть, к т о они, о т к у д а , и з а ч е м сюда пришли. Словно за их спиной стоял к т о — т о ».

(«Метельный звон»)

Однако, было много и тех, кто ждал его занятий, кто очень сожалел о том, что произошло дальше.

Если же одним предложением сказать о том, что случилось дальше, то это будет рассказ про то, как: хорошо одетые люди, жившие в просторных и теплых собственных домах и квартирах, перемещавшиеся в личных автомобилях, в крайних случаях – городским транспортом, хорошо питавшиеся, проводившие спокойную семейную и всем обеспеченную жизнь, единственной неприятностью которой бывает нечто вроде промоченной при внезапной оттепели обуви, окруженные вниманием и уважением, имевшие свободный доступ к широкой аудитории, печати и телевидению, настойчиво и долго обвиняли скромно одевавшегося немолодого мужчину, жившего в одиночестве в далекой деревне, по нескольку суток остававшейся без электричества; отапливавшего старый дом колотыми им самим дровами из деревьев, сваленных этим мужчиной и перетащенных на его плечах из леса; кормившего гостей и себя едой, выращенной этим мужчиной на его огороде; носившего в ведрах воду с реки; помимо ежедневных забот о старых людях, выбиравшегося еще и в город для того, чтобы провести там занятия и лекции – в личном неблагочестии, свободомыслии (вольнодумстве), проповеди «католицизма» и уклонении от основ православного вероучения.

«То, как он живет, не имеет никакого значения» – говорили они, – «Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться, как учит нас Апостол» (2Тим.2,5). Обвинение для церковной среды – страшное. И как видим, надуманное. Каннибализм в стаде, стае, или в обществе происходит в основном по трем причинам: скученность, недостаток корма или неоднородность стада. Что было в этом случае? Даже если допустить, что этот мужчина был неправ (настолько, насколько в святом Максиме Исповеднике сошелся Запад и Восток), все равно их было много, а он один. У них были семьи, а у него – никого. Он был совсем один, лишенный всякой защиты и покровительства. Многие ли вынесут подобное?

Менее информированным трудно понять точку зрения более информированных; так же и наоборот. О. Евгений об этом очень хорошо знал, и ему оставалось лишь раз за разом, терпеливо объяснять непонятное ученикам, но сложившиеся обстоятельства помешали этому.

И, если кто-то знает историю осуждения святого Иоанна, архиепископа Константинопольского Златоуста святым Епифанием, епископом Саламина Кипрского, тот поймет, что произошло. Сказалась давняя нелепая размолвка между двумя святыми людьми. Увы, горько, но это правда. Жизненный факт. Говорить об этом подробно, по прошествии стольких лет, абсолютно излишне. О. Евгений потерпел поражение, когда ему сказали: «Тебе не надо преподавать здесь». Точку, похоже, в этом деле поставило его выступление на чтениях, посвященных Флоренскому и Розанову.

Но важно понять, кто победил, или кто выиграл тогда? Его давний оппонент, человек святой и праведной жизни, неподдельной и искренней любви к Богу? Или его друг, ректор Училища? Они были «идейными идеалистами», насколько может позволить себе семейный человек быть идеалистом. Но вскоре там не стало ни того, ни другого, ни третьего.

А победило магистральное направление. Чтобы ясно представить себе весь его масштаб и охватить взглядом это явление, нам придется не просто отойти назад, а переместиться на такое расстояние, что эти трое превратятся вначале в смешных маленьких букашек, а затем с сотнями и тысячами им подобных уменьшатся до размеров микроскопических точек и вовсе пропадут из поля зрения. Человек становится пылью, ничтожной песчинкой, беспомощно барахтающейся в этом поле. Какая сила движет этим? Main Stream, магистральное направление, внушает: где деньги, там и Бог. Деньги – не грех и не ересь. Можно. И многие перестали задаваться вопросами, зачем, почему, и попросту приняли это.

А потом… произошло всеобщее распыление. Апофеозом его являются уходящие за горизонт поля могильных памятников и крестов. Диавол – клевещущий и разбрасывающий. Бог – любящий и собирающий. Жизненная сила, противоположная энтропии. Весь вопрос, с кем мы?

 

 

[АДРЕСАТ НЕИЗВЕСТЕН]

 

15 января 1987

…Опять обратился к Герману Гессе и вот что обнаружил: «Путь человеческого становления начинается с невинности (рай, детство, первая, не знающая ответственности, стадия)»; оттуда он ведет к вине, знанию о добре и зле, к требованиям культуры, морали, религии, общечеловеческих идеалов. Каждого, кто переживает эту стадию всерьез, как развитый индивидуум, этот путь неизбежно приводит к отчаянию, а именно, к осознанию того, что не существует воплощенной добродетели, полного повиновения, беззаветного служения, что справедливость недостижима, а жизнь в добре невозможна. Отчаяние это ведет либо к гибели, либо же в третье царство духа, к состоянию по ту сторону морали и закона, к постижению милости и спасения, к новой, высшей разновидности безответственности, короче говоря, – к вере. Неважно, какие формы и выражения принимает вера, содержание ее всегда одно и то же: она означает, что мы должны стремиться к добру, насколько способны, однако, мы не отвечаем за несовершенство мира и за наше собственное, что мы не распоряжаемся собой, но нами распоряжаются, что за пределами нашего познания существует Бог, или, иначе, Оно, которому мы служим и которому можем предаться…»

Далее я пропускаю середину этой статьи, заканчивает он так: «Подведем еще раз итог: путь ведет от невинности к вине, от вины к отчаянию, от отчаяния – либо к гибели, либо к освобождению; причем не обратно в детский рай, к состоянию до морали и культуры, а к более высокой способности жить, благодаря вере».

Это удивительно «мое». Структура просто человека, его пути, но свирепый эфиоп наполняет ее своим, а русский православный своим, и так далее, во все времена все используют свой язык, свою систему символов или знаков.

Древний Патерик оказался удивительной иллюстрацией именно верующих. Мы же постоянно на грани гибели, то есть наше отчаяние почти гибельно, ибо мы наследники деформированного в истории христианства. Попытки неприятия этого «деформированного» христианства давали разные результаты. Это и религиозные войны, и Реформация, и В. В. Розанов, особенно близкий и понятный мне. Мы знаем о тех, кто выжил, ибо имел веру (всегда путают с обученными религиозной риторике), но сколько погибло?! О них говорю теперь ектению «Об искавших и не нашедших, погибших поэтому в море житейском»…

Что интересно, Древний Патерик больше на стороне В. В., чем на стороне нашей так называемой «церковности».

Нас не учат освобождению от хлама словесного. Христос не зря не писал. От всей тучи народа, бродившей за Ним, осталось Двенадцать. Но хлам этот помогает скрывать бездуховность и даже прямое надувательство, а все искренне «мучающиеся на пути» или все ждут утешения, или тихо гибнут. Перед входом в наши системы надо ставить указатель – кому надо утешение, просим не входить, ибо надо знать правила, каноны, параграфы, указы, пункты и т. д. и т. п.

А какой же страдалец будет искать все это?! Да и зачем? Вот почему все таятся и боятся друг друга – а вдруг вранье обнаружится, или, не дай Бог, узнают, что я действительно верующий. Почему у нас почти никто, даже в духовной школе, не знает об этой титанической полемике одиночек (архимандрит Бухарев, В. В. Розанов, «Религиозно-философское Общество»). Узнает если кто, что крайне редко, то как крамолу из-под полы, а ведь мы больны все тем же.

Герман Гессе ударил точно в десятку, именно – невинность, вина, отчаяние и гибель или спасение. Вот что постоянно шевелится во мне, вот те ключевые понятия, о которых Павел Флоренский написал «Столп…», о которых все творчество Н. А. Бердяева и вся жизнь В. В. Розанова. Христу же приписали слова, которых Он не произносил – «Приидите ко Мне, и Я научу вас догматическому богословию и каноническому праву».

…Зато у нас бездна «старцев» и «стариц». А Василия Васильевича, которого в синодальный период все же слушали, сейчас бы тихо удавили.

 

«Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет» (Лук.8:16). Так было принято писать в Житиях когда-то. Сейчас зажженный светильник, загасив, роняют и запинывают под кровать, чтобы не светил уже больше никому.

 

 

[ПОТЕРЯННОСТЬ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО ТОСКА ПО БОГУ II]

 

 

1992

Душе, особенно Его ищущей и Ему преданной, Господь иногда допускает пережить страшное состояние, именуемое в духовной литературе богооставленностью. «В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? – что значит: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Оно достаточно хорошо описано. Святые говорят, что его суждено пережить человечеству перед Вторым Пришествием Христа, но только лишь на самое малое время, потому что и Он не умедлит прийти, и тогда наступит Суд. Испытываемое состояние не соотносится со степенью личной греховности или праведности человека. Душа его тогда действительно умирает. Страдания, после того, как Бог покинет ее, настолько тяжелы и невыносимы, что даже смерть кажется избавлением. Глубину отчаяния и силу тоски человека можно измерить только степенью его любви и преданности Богу. Это не жестокость Бога по отношению к человеку и не сознательное травмирование и покалечение его души, как может показаться. Нет и нет. Но сказать, что в горниле этой пытки выжигается гордость и душа обретает смирение – почти ничего не сказать. Более понятно это будет звучать так: человек, пережив богооставленность, познает настоящую цену этому миру и свою собственную. Мир для него как бы перестает существовать и остается только Бог. Когда Его нет, душа смертельно тоскует. Это меняет человека. Память об этом он сохраняет навсегда. Этот опыт наряду с другими личными постижениями стал составляющей богословских взглядов о. Евгения.

 

 

Мне открылась тайна. И это открытие тайны состоит в том, что я перестал видеть логику этого мира. Точка рождения и точка смерти соединились. Обычно люди видят их дифференцированно (мир логики). Эти две нелогические точки мы в своей жизни (своей жизнью) превращаем в логику, и это делает нашу жизнь тем, что она есть, то есть нашу Тайну – страшную Тайну одиночества, Тайну истины превращаем в социум, коммуникативность, поэтому понести эту Тайну, ее основание – одиночество – могут только редкие. Осмысливая и созерцая эту Тайну, каждая душа стоит в ужасе. Мы занимаем себя разными игрушками – семья, дело, то есть то, что собирает страшно одиноких людей в общество, группу, государство.

Выжить можно в молитве. Разделить взаимно одинокость мы не можем. Мы закрыты друг от друга и мучимся, пытаясь придти друг к другу, но усиливаем только страдание… Когда это обнажается, я со страхом гляжу на людей – человек открывается мне как бездна, хаос, еле удерживаемый оболочкой. Как выносит сердце, которое становится комком страдания? Спрашивают, что с тобой? Но что я могу. Об одиночестве человеческого существа знают все. Но боль переживания – страшный удел немногих. Спрашиваю – Господи зачем!?

Жизнь открылась мне как бездна. У меня очень плохая охранительность от нее. Из этого мира, мира логики и плоского смысла кричу – Господи возьми меня к Себе. В ответ – эхо из бездны. Евангелие говорит об этой бездне . Одинокость и страх бездны – это Крест, о котором говорит Евангелие. Бедного Гоголя я понял только сейчас – сам стоя на этой грани. Его и не могли понять. У человека есть предел выносливости – вынести Тайну мы не можем. Нельзя лишать себя жизни. Самоубийцы уносят с собой тайну страшного ужаса одинокости и бездны. Господь уж, конечно, знает это. И не нам с нашим плоским и расхожим милосердием судить их.

Есть люди, гордые своим одиночеством. Я его боюсь и знаю, что избавление от него принесет только смерть, ведь я же не самоубийца. Одиночество – это моя жертва Богу. Он скрыл муку одиночества и этим явил душе моей тайну. И я иду по дороге один среди таких же одиноких, и мы изредка приветствуем друг друга, а иногда с ненавистью кидаем камнем. Так страшна эта тайна в другом… Любовь – редкий цветок в этом мире. Грех разлит в мире. Наш удел на земле – грех, а не любовь. Любовь нам обещана в будущем, после смерти. В этом тайна Воскресения, почти никем не понятая. Грехом поражено все – это очевидность. О любви мы только говорим, пораженные страхом и ужасом. Грех царит в этом мире и Тайна святых в том, что они ощущали себя струпьями и лишь страстно уповали на будущую обещанную любовь Христа . Имя Его да будет благословенно! Красота исчезла, грех объял меня – бездна, ужас и спасительное безчувствие.

Долго ли я вынесу?!! Путами мира повязан и нет сил разорвать их. Спаси нас Господи. Твержу имя Твое: Спаси! Спаси! Спаси! Силы жить уходят, но нет и желанной смерти. Я жду и боюсь тебя – спасительная смерть, избавление и грядущая Любовь. Грех объял меня, ушла любовь. Тьма объяла. Ужас мира не покидает души моей. Что спасет меня в этом мире? Его будущая любовь. Как дожить до нее? Господи.

 

Звучит пугающе. Но разве хорошо нам известное и едва ли не каждый день нами читаемое «В бездне греховней одержим, неизследную милосердия Твоего призываю бездну, от тли, Боже, мя возведи» (ирмос 2-го гласа, 6-я песнь), говорит какими-то другими словами и о чем-то другом? Если не скользить по поверхности ставших привычными нам богослужебных текстов, а цепляться и схватывать глубинные их смыслы, то и слова эти не испугают нас своей обнаженностью.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *