4 а [Письма Медведеву]

[ПИСЬМА МЕДВЕДЕВУ]

 

1984
В деревне все живут на виду у всех. Каждый знает про остальных все. Ну, или почти все. И остальные знают все про каждого, иногда даже то, чего нет. Причем, память всех обо всех хранится не годами, а десятилетиями: это деревня. Особо пристальным вниманием тут пользуются люди неординарные. Приходского настоятеля возьмем. Бабушкам интересны все подробности его жизни, включая почтовую переписку. И зная это, в адресной строке письма настоятеля ставится условленное: «Агеевой Л. В. для Медведева М. М». Господином Медведевым о. Евгений прозвал забавного медведя, большой фотопортрет которого принадлежал Ларисе Агеевой. Нравился ему этот бурый мишка.

 

22 ноября 1984 С-В

Милостивый государь, М. М. М., сообщаю, что жив и здоров, чего и вам желаю.

Все думаю, что написать-то ведь надо, и хочется написать. Но удерживает нас не лень, как говорят в обиходе. А дело вот в чем. Ведь сначала пишешь внутри, а потом уж на бумаге. И вот этот миг, когда «Святая святым», наша душа соприкасается с бумагой и пером, чтобы родить слово, происходит «осуечивание». То есть как барышня, увидев, что на нее смотрят, начинает прихорашиваться, так и мы, теряя непосредственность, тот интим, то, что самое ценное, и то, что нам нужно – рождаем предложения (корявые), чтобы втиснуть в них то, вокруг чего вся «мудрость века сего» сломала все зубы.

Объективация – процесс, которого невозможно избежать, и нам просто нужно помнить об этом и быть осторожными.

Кстати, это принцип Востока, который о сокровенном помалкивает. Протестанты похожи на детей. «Протестант» для меня – это понятие не конфессиональное, это тип человека вообще. В обиходе о них говорят – человек, не понимающий нюансов.

Если Восток твердо усвоил принцип молчания перед «Тайной», а «Тайна» – это и все сокровенное в человеке, то «протестант» вопит – «Скажи, что ты меня любишь!». А сказанное тут же объективируется и опошляется, как бы не утверждали обратного. «Протестант» мучается перед «Тайной», доходя иногда в панике до ее отрицания. Я считаю, что именно молчание – существенный признак Православия.

Живя на стыке прошедшего и будущего, мы пытаемся поймать эту точку так называемого настоящего и всегда ловим дырку. Помнишь Дуремара в «Буратино», который вечно с сачком чего-то ловил? – Это все мы, ловцы «настоящего». Вместо настоящего наталкиваемся на камни объективации; запинаемся. Но ведь мы их сами и накидали.

Искренность в слове (а уж в предложении!) – редкость. Раз, два… и все, и это за тысячелетия. Нам повезло. В. В. Розанов – почти наш современник, но кто еще!? Есть чудесные книги, да все наши – русские! и ума палата – ну все на месте, но чувство дефектности почти от всего. Розанов во многом неправ, но он и не претендует на правоту… Н. А. [Бердяев] – вообще Бетховен…

А Василий Розанов – балалаечник на свадьбе, «юродивый от литературы». Если бы были литературные святцы, я бы его первого записал.
И уверен, именно такие сейчас рядом со Христом. С подвижниками ясно – они подвизаются, а вот как с ним быть – то ли наш, то ли нет.

***

3 декабря 1984

Любезный моему сердцу Медведев!

Моя «хата» наполняется «моим», на что мои бабушки с любопытством взирают, делая замечания – «разве можно столько книг прочесть!» Уж не знаю, как они знакомятся с «моим», когда меня нет – вся картошка у меня в подвале, и когда меня нет, надо топить, чтобы не замерзла. Сестра выслала кое-какие вещи моего «расловского» периода, «языческого» (попытки искусства, горы, байдарка и так далее). Так уж получилось, что при моей жизни я был интересен сам себе, отсюда такое внимание к прошлому и таскание за собой всего этого скарба.

Безконечное, без конца повторяемое, смотрение назад – акт сугубо интимный. От нас зависит смотреть назад или не смотреть, но не от нас зависит результат. Прошлое сладостно – это некое самочувствие, по глубине своей превосходящее все остальные чувствования.

«Смотрение назад» лежит в основе антропологического бытия вообще. По мере прочтения своей книги жизни (которая у каждого), смотрение назад постепенно становится наибольшей реальностью в жизни каждого, хочет он этого или нет. Чем взрослее человек, тем менее он стремится к будущему, старики же вообще полностью в прошлом. Даже орущее дите, только появившееся, тоскует по лишившейся утробе; так объясняют причину детских криков.

Но что интересно, это безконечное и постоянное прошлое как бы мерцает. И все наше настоящее – это безконечные попытки к прошлому. Понимание того, что возвращение его невозможно, не уменьшает количества наших попыток к его возвращению.

Что интересно, будущее нам близко только потому, что оно тоже станет прошлым. Вот тебе вектор нашей структуры. Пожалуй, его лучше изобразить.

рождение   ←   ←   ←    ←    ←   ←    наше успение

↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑  ↑

это мы в своем постоянстве к прошлому

 \                                /

Причина и рождения и успения

Она устраняет векторную парадоксальность, ибо и тот и другой вектор реализует себя в Боге.

Вывод: прошлое не противоречит настоящему и будущему. Или лучше так. Ни настоящее, ни будущее не имеют преимуществ перед прошлым. Христос Воплощением уничтожает вектор понятий: вперед, назад, настоящее, прошлое, будущее. Все рассуждения о качествах относительны вне Воплощенного Бога.

***

На Всенощной возникло (пришло), но не запомнил, а посему, нечего было и записывать.

***

Нынче праздник, Литургия; народу по нашим краям много. Из всех стоявших, наверное, треть – причастники. После исповеди призывал к регулярному принятию Святых Тайн, говоря о нашем вечном недостоинстве. Может, дерзость говорю, но что делать. Понимая все головой и на все находя слова из Священного Писания, все равно чувствуешь себя тупым. Вспоминаю Академию – в этом все мы. Тупеешь перед неграмотной бабкой, рассказывающей тебе о своей многочисленной родне, но жить ей все равно не с кем, а уже восемьдесят третий год. Спрашивает про богадельню. Жить в таком возрасте одной, а хоть бы и вдвоем – оба старые и больные, и никому не нужные – где нужны и дрова, и вода, и дом постоянно чинить… И что я ей скажу? Что? В каких грехах буду обличать ее я. Все они с разных деревень, уже пожилые, от пятидесяти до восьмидесяти, пришли сказать мне, что они грешные. Мне им хочется сказать, чтобы они сразу подходили к Чаше…

После молебна сказал им, что обилие причастников меня тронуло и обрадовало. Вся толпа бабушек довольно загудела. Посмотрим, что будет дальше. Ты всю службу «кричишь», а они молчат. Для меня это так странно, и когда даешь крест после службы, думаешь иногда, что и они вот сейчас начнут шуметь, кричать. Все время убеждаешься, что наше credo – не immer bereit* (всегда готов -нем.), а слабость и безпомощность.

***

Сегодня вторник, 11-го декабря, а в понедельник была служба Богородице, Ее иконе «Знамение». В Академии торжество, а у нас скандал. Никого, кроме сотрудников, часть которых в лице свирепой Александры Федоровны (70 лет, а по здоровью – Дзержинский) делали попытку объявить бойкот. Но сказал, что служба будет, если даже они все не придут. Еще два человека, партия либералов, смотрели, чья возьмет, чтобы вовремя переметнуться. Можно понять их – никого нет, а значит, и дохода нет; зима, снег, холодный храм, растопка буржуйки и так далее. То есть, труд чисто ради идеи (казна-то пуста).

Но на литургию, несмотря на метель, пришло четыре человека. Как всегда, кратко после молебна (никто не заказывал; и сотрудники, выпучив глаза, смотрели опять на мое самоуправство) поприветствовал и сказал, что все праздники богородичные очень важны, ведь у них чудотворный образ. И хотя иконы различны по названию, но Богородица-то Одна…

В общем, обиды у меня на них нет. Тяжело им всем здесь жить. Удивительно, что храм живой еще, и ходят. А ежели признаться, то в такую непогоду я бы тоже не пошел. В Питере в тепле, да с пением и архиереями… не ходил. Вот и получил по заслугам. Но Саше Андросову не завидую, у него тоже «брань», но другая. Пусть убого, но зато не «во рву львином», ибо мне, увы, до Даниила далеко. Так что все мудро! Δοξα τού Θεού παντον! Слава Богу во всем!

***

Нынче тоже снег, но тихо. К вечеру перестал идти снег, но опять тихо. Рукодельничаю (переплетаю), потом читаю, и так весь день. Книги удивительные, их только и читать, когда тихо, и только здесь. И каждая книга – память о близких – согреваюсь. «Память о тебе согревает мою неполноту», – говорит Джон Б. Корова. И только он это сказал, сам себе, конечно, как в окно заглянула сорока (они здесь очень крупные). Потрясла своим хвостом и молча улетела на ветку, где долго и сварливо ругалась. (Надо им кормушку, что ли, сделать).

***

Письмо мое пишется медленно, а ведь скоро отдавать. Но дело вот в чем. Боюсь писать. Лет до 25 страдал «идеалистическим поносом», аж сейчас стыдно. Читаю письма того времени, вернее, ответы на свои, и вспоминаю, какое был трепло. Розановская адекватность: бытие = мысль = слово, у меня совершенно отсутствовала. Эта разноголосица сейчас, правда, повсеместна, но это не утешает.

Кстати, в психологии эта адекватность – норма. Видимо, В. В. [Розанов] был один из немногих самых здоровых психически. Нужно быть очень здоровым, чтобы писать так, и о том, о чем он писал. Хотя верхогляды упрекают его в чем угодно, только не в здоровости.

Вот прочел у В. В. «Если кто будет любить меня после смерти, пусть об этом промолчит». А вот еще послушай: «а Церковь нередко лишает («запрещения», «епитимии», «степени родства» – седьмая вода на киселе)». Замечательно, что та книга начинается с развода: «Не ту женщину имеешь женою себе» – «А тебе какое дело? Я на тебе вшей не считал в пустыне» … «за то он и был только «Ездра», ни – святой, и ни – пророк. Этому «Ездре» я утер бы нос костромским платком». Ну как! Я веселился ужасно и тут же стал тебе писать.

***

Еще вот прочел хорошую статью в ЖМП за 1973 год, кажется, Казем-Бека о Карле Барте. Очень хорошая. Почему нам о них в Академии не рассказывали? Я когда-то спрашивал у отца Ливерия, чтобы рассказал нам о крупных западных (современных) богословах. Он только молча посмотрел на меня – и все. А теперь вот прочел Казем-Бека о Барте и понял, почему промолчал Ливерий. Он жалел наше убожество и сиротство, да и свое тоже. В этой статье чудесная фотография К. Барта, хоть и небольшая. О. Ливерий прав своим молчанием, что ведь мы и своих только по именам знаем. Я ему, видимо, показался наглецом и нахалом. Ну, да ладно.

Хочешь, тебе идею подброшу? Составь «Бюллетень», в котором бы были биографии всех крупных западных, протестантских и католических, богословов. А?

***

Получил твое письмо, милостивый Медведев. Ну конечно, я служил в голубом облачении. Потерто, но благородно. Думаю, достать все старые облачения, вот красотища будет, а? Правда, от кадила коптиться будут, да и бабуси как посмотрят?

Дарский пишет о В. В. нудно, длинно, может, умно. Но «отец всех янычар» – Мустафин правильно сказал: его нужно просто читать и все! Настольная книга.

Но наша «старинная» русская ученость – уж такая обстоятельная, что диву даешься: как может человек столько знать и во всем разбирать. Вот посмотрел Олесницкого – «Ветхозаветный Храм». Вот титан. А ведь это обычный ученый. Цитаты на древних языках (все без сносок) – для них тогда обычное дело. Уж не вырождаемся ли мы!? Все наше время какое-то больное. Завязли во лжи по уши. Врем и сами себе, и окружающим. Ничто так не утешительно, как чтение В. В.

Вот пока на сегодня и все.
Спасительное Верховье, декабря 13-го.

***

Просыпаешься от тишины. Стучу и говорю: «Здравствуйте, господин Никитин!» – «Здравствуйте!» – «Что же вы печку не затопите?» – «Да ведь тепло» – «Ну и что». А за окном потихонечку проясняется. Не зажигая света, затапливаю печку. Стало совсем хорошо. За окном Костромская обл., на столе у окна В. В., трещат дрова в печке, на обоях блики… Ругаю Кувакина «Религиозная философия в России». И кого ведь ругает? Розанов, Бердяев, Булгаков, Шпет, Мережковский и всех в книжечке в триста листов, где 2/3 цитат наших гениев. Издательство «Мысль». Хорошо, что не университеты. Было бы как-то грустно, если бы они.

Третий день течет с носа и голова, как котел. Как говорится, и на старуху проруха. Весь Питер прошел и ничего, а тут… Пришлось и бальзамом, и водочкой, а что делать? За окном уже совсем видно, а сегодня уже 14-е.

***

В Спасительном Верховье, декабря 16 день, шесть утра

Ах, я в эти два дня чуть не помер. И как ни странно, именно в болезни пробивается стена нашего равнодушия и душевной инертности. У меня было, видимо, что-то как простуда. Как обычно, это всегда бывало. А тут вдруг намертво заложило нос, пропал голос (помнишь, как у Валеры), голова, как котел, все тело ломит. И тут я с удивлением констатировал, что такое со мной впервые. Реально почувствовал, что можно помереть, и испугался – не готов помереть. А ведь в ектениях все время прошу «безболезненну, мирну, христианскую кончину»… И стал кричать (внутри себя, голос-то пропал), чтобы пощадил ради тех, кто меня любит. Это единственная реальность, без лукавства и кривляния, с которой я мог обратиться к Нему. Я давно это чувствую, что здесь на земле держусь только любовью ближних. Как только не останется ни одного любящего – так и конец.

Кое-как дожил я до субботы, а ведь всенощная, а голоса нет. Когда начал службу, бабуси с удивлением смотрели на меня, как я сипел. За спиной слышал шепот: «Ой, батюшка, да что ж такое…». Кое-как закончив, был окружен бабусями (было человек пять), их сочувствием и пожеланиями беречь себя. При этом они свирепо смотрели на моих «сотрудников» и спрашивали, не мерзну ли я в доме. «Свирепая» Александра, не дав мне рта открыть, кричала: «Да тепло у него, тепло!» Я ужасно веселился, наблюдая это, и думал: ну на какой работе будут так сочувствовать, там ведь как: больничка, и привет. Тут же вручили мне пакет сухой малины, которой я, придя, с удовольствием выпил чайник. (Хотя, конечно, и сам перепробовал все средства – от лука с водкой до дышания картошкой).

Сейчас вот пишу опять утром перед литургией. Мне уже гораздо лучше. Главное – успокоилась голова и прорезался голос. В моей «болести» помогал У. Джеймс, В. В. и А. Платонов. Думаю, что не будь у нас литературы после революции, а будь один Платонов – мы могли бы уже гордиться. Уж какой год читаю его и не перестаю восхищаться и удивляться, именно удивляться – это же христианский писатель. И его «Чевенгур», мне кажется, потянет всего Ч. Диккенса. Как он противоположен «Мертвым душам» Гоголя! И знаешь, что я заметил, ведь Платонов – мистик, странность его произведений поражает сразу, но не поймешь, в чем дело. А он ведь говорит о «живых душах».

У него нет положительных и отрицательных героев, нет сюжета, фабул и т. д. Все это, конечно, есть, но примитивно – лишь бы, лишь бы… Главное – это души, стоящие перед Богом. Помнишь Пухова* на комиссии: что такое религия – предрассудок К. Маркса…

Как здесь удивительно: и «комиссия», и «Пухов» – симпатичные друг другу. Они в какой-то равности… затыкаюсь, нужно идти.

***

Сегодня понедельник – «заказная обедня». Это: привозят умершего, и я совершаю: утреню, часы, литургию и потом само отпевание. Потом батюшку усиленно зовут на поминки, обещая туда и обратно довезти … на тракторе, конечно. Туда пять и обратно. Нам, конечно, не рекомендуется, уставы, да это и козе понятно. Да я особо и не разговаривал – со среды треплет простуда, какой со мной по крайней мере десять лет не было. То отпустит, то опять навалится. Когда так свирепо трясет, происходит обновление. Со всей остротой чувствуешь, когда кого обидел и так далее. В общем, весь какой-то взволнованный. Обычно мы живем как-то туповато, эго-направленно. Помнишь, Валера потерял голос? У меня такая же петрушка; пропал голос, нюх и вкус. Все пресно, как трава. Правда, только что похлебал щец горячих, соседка принесла, моя «сотрудница». Но просфоры у нее не вполне, за что мною ругается и потому горюет. Чую, что чуть-чуть все же вкус есть, а вот нюх… Во время каждения ладаном совершенно не чувствую запаха. Видишь, как метафизически начал тетрадь сию и как эмпирически продолжаю.

Одна бабуся меня подколола (может, не нарочно), когда я спросил каких-нибудь таблеток, она ехидно (может показалось) сказала, чтоб я на Господа уповал больше и молился, а не на таблетки. Ах, какие мне вразумления. Получил по зубам и сразу понял, что мы со своими проповедями похожи на барабанщиков. Всех давно убили, пора раненых подбирать, а мы барабаним.

Я тебе уже говорил, что прочел статью Казем-Бека о Карле Барте. Швейцарец, «протестант», но у него можно учиться, брать пример быть православным. Вот кого бы В. В. уж бы попиком не назвал. И умер как – «…мирно, без гнева, без нужды и паники…». Я вспомнил наших священников, их смерти. Здесь больше драматизма. И драматизм этот культивирован всем жизненным самочувствием к обрядам, таинствам, молитве. Есть бати хорошие и добрые, и приветливые, но посягнуть на все эти шаблоны: «каяться», «молиться», «исповедоваться» … а ведь бездумное, не творческое, не личностное отношение приводит потихоньку к язычеству, «шаманизму». И этот общий шепот… молчать, молчать…

У меня в конце утрени вместо Хвалитных стихир запели «Господи Воззвах», то есть начало вечерни. Я потихоньку смотрю на бабусь, а им все равно… Все, заткнусь, чтобы не впасть, а то из болезни не выйду. Вот приеду – расскажу.

Вечер, 20.45
Спасительное Верховье,
Писано после щец и овсяного киселя, во время пития чая из сушеной малины.

***

7 января 1985, С-В.

В ночь перед Рождеством, господин Медведев, так задуло, все замело напрочь, но в два ночи 17 отборных гвардейцев стояли в готовности – мы начали: я, хилый пехотинец-чтец; свирепая Александра – начальник генерального штаба, она изображала хор и вспомогательные силы. Закончили мы без десяти семь. После патриаршего поздравления наша рать двинулась по своим квартирам. Ночь была светлая, луна, но ветер так сотрясал рамы и ставни в алтаре, что даже думалось, не лезет ли кто. На предрождественской службе были причастники, человек семь – это много, почти весь храм. Пытались добить меня, что пили молочко в посту, на что пришлось сказать, что это не самое главное; лишь бы это молочко не заедали своим ближним.

Разсуждать о тонкостях Устава и вообще всего того, чем когда-то жили, и что, может быть, осталось еще в наших духовных школах, в наше время – просто нелепо и дико. Все это красиво и интересно в светлых, теплых комнатах, храмах. Все эти изыски Успенского и других (не буду перечислять). Оставил бы наших отцов Ливерия, Мустафина и Януария. Вот что меня сейчас и поддерживает и питает при исполнении обязанностей – их лекции, лекции живых к живым.

Есть крутое слово «грех», но есть еще «сомнение» – на мой взгляд гораздо драматичнее. Сомнение – как начало всего в нас и хорошего, и плохого. Я не верю сомневающимся, я их не понимаю. Но у нас не принято быть сомневающимся (подозрительно!). Но «сомнение» – это условие общения вообще, и чувствую, что и условие общения с Богом (Которого н и к то не видел), ведь вся Псалтирь об этом.

Без понуждения себя нет христианства, но без сомнения нет и понуждения. Есть Вечное (Бог), появляющиеся и исчезающие пылинки (человек) – страшно, но есть Христос (Божественная любовь) – уже не страшно. Но подойти к этому «не страшно» – как трудно (нудится). Вот и наша цель, чтобы нам было «не страшно», но надо трудиться и самому, и тем, кто пришел, как?!.. (хорошо быть богатым и здоровым и плохо бедным и больным – ха-ха, сказал «янычар») – не знаю.

Закончив службу – разговлялись. Свирепая Александра угощала пирогом и даже водочкой. У них тоже синяя печь и пожалуй пострашней (к своей я уже привык). Были конечно «устамши», да и угощение под стать Александре – грубовато, но сыто. Вечером служим, наверно, никого не будет – замело все вдрызг. Все тихо и мирно прошло – я доволен.

Правда, был инцидент накануне. Во время службы попыталась взбунтоваться Александра (отказавшись петь «От юности моея…», считая, что ныне его петь не надо). Бунт был усмирен конечно, ибо вспоминая Софрония, я готов перегрызть всех этих крючкотворцев. Немного было попорчено настроение. Но как оказалось, все было на пользу. Утром на исповеди я так вдохновился прошедшим, что свирепая Александра громко рыдала, бия себя в бетонную грудь. Суть речи моей была такова, что без смиренного, покаянного и любящего сердца все наши уставы и обильные слова больше служат тому, о ком не принято говорить, чем Богу. Кажется, немного дошло, ибо Рождественская служба, как и говорил, прошла мирно. Вот какая история произошла у нас в «ночь перед Рождеством»… пора идти на службу…

***

…Как я и предполагал, были одни «сотрудники». Служили по-домашнему, да и они еле можаху, ночь без сна, да все в трудах, я был самый резвый. Александра все пыталась на вечерне то шестопсалмие, то канон читать – приходилось быть бдительным. Говорю ей: «Что же будет, Александра, если мы на вечерне и канон и шестопсалмие прочтем, а что на утрене читать будем?» – «Устали».

(После вечерней службы седьмого). Потеплело, но снегу все равно много.

***

18 января 1985 г. С-Верховье

Сударыня! Сегодня навечерие Крещения, на службе утром четыре, вечером семь человек. Но радует даже и это, даже два пришедших повышают энтузиазм – начинаю стараться.

Почему-то считают, что все наши чинопоследования «очень нужны» Богу. Когда я спросил своего «мастодонта», «свирепую» Александру нужно ли Ему наше гугнивое чтение, она в ответ сказала – «А как же». Все попытки разубедить ни к чему не привели.

Бедные наши «бати» – какая-то работа «патефоном». Обряд съедает всех нас. А что делать!? Глухие, слепые, полуграмотные – стоят – и конечно ничего не понимают, что читается, зачем. Чтение скверное; да и как может читать старый человек! Единственное утешение – две пожилые женщины, скромные, тихие (души внимательные и благодарные, когда они приходят, служить легче то есть читать, внимать, «горе имеем сердца» произносить).

Все так называемые сотрудники – прямо «мафия». По выражению одного бати, храм для них – «казенка». Вечно суетятся, гремят мелочью, разговоры… И это везде, конечно, в разной степени, но везде (правда, есть исключения, и я их видел).

Итак, какова же наша задача. Можно констатировать, что государство преуспело – мы действительно служители культа, а вернее, просто «обрядоисправители», ибо нужен именно обряд. Предложи вместо священника говорящую машину с полномочиями совершать все необходимое – согласились бы безо всякого.

Выходим как-то со службы, и вдруг слышу хриплый вопль – «Ты что зараза здесь делаешь!» Представляешь – только что прошла трогательная панихида, были даже слезы и вдруг… Это оказывается свирепая Александра узрела соседскую собаку, покусившуюся на ее помойку. Я оторопел, потом ужасно развеселился, а потом опять… я веселился ужасно. Она, конечно, – уникум. Чувствую, что работа моя по религиозной гносеологии будет иллюстрирована очень ярко. Поменьше пафосу – это главное. Наша задача – духовно выжить.

А вот еще открытие. Вдруг во время каждения под одной иконой вижу полотенце с вышитой фразой на немецком языке, я прямо глаза выпучил. Вот бы немцы сомлели! Спрашиваю: «Откуда это полотенце?» – «С какого-то разрушенного неподалеку храма ктото принес». На вопрос, знают ли они, что здесь написано – молча пожали плечами, ничуть не удивившись немецкому. А там вот что вышито: «Frok erfullen deine Pflicl»

Во-первых, это Imperative, а значит, это протестанты: «Радостно исполняй свое дело». Ну, где ты найдешь это у наших «православных»?

Так и представил – заходит чисто выбритый немец и кричит в упор Александре: «Frok!..» На что бы та, набычившись сказала: «Не слышу, батюшка». Вот так наше «православие» и сохраняется. А наш Ливерий где-то копья ломает, скромно потупясь и читая тезисы профессоров Осинина и Болотова и свои Бруклинские.

Вот пока и все, любезный моему сердцу господин Медведев, уж полночь, а завтра Крещение (литургия).

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *