Публикуем фрагменты 1.

12 ИЮЛЯ 1994

ЧЕЛОВЕК НУЖЕН ДРУГОМУ, ЧТОБЫ БЫТЬ САМОМУ. В ВАКУУМЕ ОН НЕ ВОЗМОЖЕН. ОЧЕНЬ ВАЖНО БЫТЬ КОМУ-ТО НУЖНЫМ. МЫ ИЩЕМ ТЕХ, КОМУ МЫ БЫЛИ БЫ НУЖНЫ.

БОГУ МЫ НУЖНЫ. ОН — ЛЮБОВЬ, А ЛЮБОВЬ -ЭТО НУЖНОСТЬ. ВОТ ПОТОМУ-ТО МЫ И ИЩЕМ БОГА

***

ЦЕРКОВЬ НАС СПАСАЕТ, СПАСАЕТ ОТ ЧЕГО-ТО И ДЛЯ ЧЕГО-ТО.
ГОВОРЯТ, СПАСЕНИЯ ВНЕ ЦЕРКВИ НЕТ.
ЗНАЧИТ, НАЛИЦО СТРАХ. СТРАХ ЗАСТАВЛЯЕТ НАС СПАСАТЬСЯ.
ОН НЕНАВИСТЕН НАМ.
САМОЕ НЕПРИЯТНОЕ ЧУВСТВО, ЗАСТАВЛЯЮЩЕЕ НАС ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ; ИСКАТЬ ЗАЩИТУ ГДЕ-ТО, У КОГО-ТО.
НО ЕСТЬ ЛИ ОН У НАС?!
ОН, КОНЕЧНО, ЕСТЬ, И ДАЖЕ НЕ ОДИН.
СОБСТВЕННО, ВСЯ НАША ЖИЗНЬ СКОНСТРУИРОВАНА ТАК, ЧТОБЫ ИСКОРЕНИТЬ, УНИЧТОЖИТЬ ЕГО.
ИЛИ ИХ, СТРАХИ.
ТОЛСТЫЕ СТЕНЫ И ПОДВАЛЫ.
ОРУЖИЕ И АРМИИ.
ВПЛОТЬ ДО БОЛЕЕ УТОНЧЕННЫХ ЗАЩИТНЫХ ДЕЙСТВ КУЛЬТУРЫ.
ОДНАКО ЭТИ ДЕЙСТВА МОГУТ НОСИТЬ И ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР.
ЕСТЬ СТРАХИ, ПРИСУЩИЕ ВСЕМ, НАПРИМЕР, СТРАХ ГОЛОДА. И МНОЖЕСТВО СТРАХОВ, В КОТОРЫХ МЫ ДАЖЕ НЕ ПРИЗНАЕМСЯ.
ИХ МНОЖЕСТВО, ЭТИХ МЕЛЮЗГОВЫХ СТРАХОВ.
И ДАЖЕ МОЖНО СКАЗАТЬ, ЧТО БЕЗ НИХ НАША ЖИЗНЬ СТАНЕТ ПРЕСНОЙ.
МЫ БОИМСЯ, ЧТО О НАС БУДУТ ПЛОХО ДУМАТЬ И ГОВОРИТЬ, БОИМСЯ ОПОЗДАТЬ НА ТРАМВАЙ И НА РАБОТУ, ОСТАТЬСЯ БЕЗ ДЕНЕГ, БОИМСЯ СОБАКИ И ЧЕРНОЙ КОШКИ И ТАК ДАЛЕЕ.
ИХ МОЖНО КЛАССИФИЦИРОВАТЬ. И У КАЖДОГО БУДЕТ СВОЯ «ЦЕННОСТНАЯ ШКАЛА».
ВСЕ БОЛЕЕ-МЕНЕЕ СЛЫШАЛИ СЛОВО «ЦЕРКОВЬ».
СЛЫШАЛИ, ЧТО ОНА ОТ ЧЕГО-ТО СПАСАЕТ, А БОЛЕЕ НАЧИТАННЫЕ ДАЖЕ МОГУТ СКАЗАТЬ, ЧТО СПАСАЕТ ОНА ОТ «ГРЕХА, ПРОКЛЯТИЯ И ВЕЧНОЙ СМЕРТИ».
НО ТА ЦЕРКОВЬ, КОТОРАЯ ТАКЖЕ ПРИВЫЧНА, КАК «ПОЙТИ НА РАБОТУ» СПАСАЕТ ОТ СКУКИ РАЗВЕ ЧТО.
БЕЗ ВЖИВЛЕНИЯ В СЕБЯ СЛОВА ЦЕРКОВЬ, ТОГО, ЧТО СТОИТ ЗА ЭТИМ СЛОВОМ, МЫ БЕЗЗАЩИТНЫ ПЕРЕД ОБМАНЩИКАМИ, ТРЕПЛЮЩИМИ ЭТО СЛОВО.

ЦЕРКОВЬ СОПРЯГАЕТСЯ С ЛИТУРГИЕЙ.
НО ЕЕ НЕЛЬЗЯ СОВЕРШАТЬ ОДНОМУ, ЭТО ДЕЛО МНОЖЕСТВЕННОСТИ.
ЦЕРКОВЬ – МНОЖЕСТВО. НО НЕ ПРОСТО МНОЖЕСТВО.

ЭТО БРАТСТВО.

 

 

Человека, кому принадлежат эти слова, здесь нет: почти четверть века, как он лег в ту землю, с которой хотел разделить одну участь. То, что называют жизнью и смертью, для него было существованием и Воскресением, и он выбрал второе. К кому-то приходит посмертное признание, но есть и другие, приговоренные и при жизни, и после смерти к безчестию, забвению, запрету на любое упоминание и публикацию: «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве и в доме своем». Но дурман небытия не поглотил сердечные нити, незримо тянущиеся отовсюду к этому человеку. И сейчас вам ничто не помешает стать его друзьями и близкими, теми, кому и для кого он писал, ведь записанное-то им осталось. Уцелела и память друзей. И все же никто нам не объяснит человека лучше, чем объясняет себя он сам. Здесь он открывается с неожиданной стороны, и мы слышим его вновь. И снова перед нами музыка его слов и его доброжелательно-грустная, словно извиняющаяся за что-то, улыбка. Этого человека звали Евгений Никитин. Он был художник, философ, богослов. И был он Священник.

СЛОВО ЗАПИСАННОЕ ОСТАНАВЛИВАЕТ ВРЕМЯ, И ЗАПИСАТЬ — ЗНАЧИТ ОСТАНОВИТЬ, ВЫЙТИ В ДРУГОЕ ПРОСТРАНСТВО.

ЧЕРЕЗ ЗАПИСЫВАНИЕ ЧЕЛОВЕК ОБНАРУЖИВАЕТ СЕБЯ ДЛЯ ДРУГИХ ИЛИ ДЛЯ ДРУГОГО.

часть первая [ЛУЧ БОЖИЙ]

 

 

1947

В жизни старшего лейтенанта Василия Никитина, начальника полигонной команды Повурского учебного артиллерийского лагеря, произошли события, одно за другим. Родился сын. Аттестация. С Западной Украины переводят командовать батареей на Дальний Восток, в полк. Добрая, тихая и мужу своему покорная жена отказалась: не поеду. Ехать на край света с малыми детьми на руках? Не хватило нам войны, эвакуации, потерянного ребенка? Ему не прибавляли здоровья ранения и контузия. Смерть не раз видел. В сорок первом командовал огневым взводом – непонятно, как выжил, но без армии мыслить себя не мог. Любил он армию, и служить нравилось. Почти полжизни ей отдал, а теперь уходить? Но вернулся к родителям в Обильное. Долго искал, куда приткнуться. Не зная для себя иного способа жизни как честный труд, устроился на мукомольный завод в соседнем Георгиевске. Есть на Кавказе такой городок, бывшая казачья станица. Жена – фельдшер, двое детей. С тех пор и работал там до конца дней. Потом ему сказали, что часть на Северных Курилах, где должен был он служить, в пятьдесят втором году уничтожило разрушительной стихией: погибли все. За спасение бывшие военные тогда выпили. Жена же сердилась на него и стыдила за это, а дети тихо радовались и лезли к отцу на колени: им нравилось, когда их строгий папа иногда приходил домой выпивши – он становился необыкновенно добрым и ласковым.

[О СЕБЕ]

***

Вспоминая детство.
Маленький домик
Четыре стены из глины
Небрежно рассыпаны яблоки
Мальчик совсем еще маленький
Ласковый голос
Пушистые волосы
В теплой руке ароматное яблоко
Замер от чуда
Так и остались четыре стены из глины
Тень старого сада
Пушистые волосы
И смеющиеся глаза, и еще
Узнавший о чуде мальчик.

***

Когда я родился, то был как Адам, то есть я был один. Один, и Бог, с Которым вел нескончаемые беседы. Как такового разговора не было, Его присутствие, скорее, ощущалось. Он просто присутствовал и незримо наблюдал, как я ловил бабочек, срывал и ел какие-то травы и ягоды. Больше никого не было, я и Он; и нам было хорошо.

Потом появились родители, и нас стало трое. Мать, занятая делами и спокойно слушавшая мой монотонный плач. Лет в пять я уже потерял Его, а потому плакал и грустил, плохо понимая свою тоску. Отец где-то незримо присутствовал, и о нем я знал, что он все время работает. Появился он лишь, когда я пошел в школу. Память сохранила, как он тренировал меня знать таблицу умножения – наизусть.

От школы сохранилось постоянное чувство соперничества в оценках, драках и популярности среди девочек. Все это на фоне безпричинной тоски. Спасали книги и игры.

Запомнились болезни, то есть вынужденное безделье. И тогда Он посещал меня. Яркая память о днях болезни. Они проходили как праздники, наполненные светом.

***

Дерево абрикос.
В наступившие сумерки
Дождик пришел.
Мимо дерева пустая тропинка.
Капает с листьев в саду.
Уехавший друг.
И что-то далекое волшебно
Тревожит душу.

***

Собственно, всегда хотелось максимальной трезвости, очищенности, ясности, безпафосности. Все естество наше ужасно чувствительно ко лжи любого «пафоса», опьянения. Может, быть «реальным» перед Богом – это отсутствие всякого пафоса?

Почему утро всегда для меня было исключительно? Утро обличает ненормальность и ложность прожитого дня, ночи; и оно же, утро, лечит, приводит в гармонию все «естество» обожравшееся, опившееся, возбужденное и так далее. «Похмелье» всегда утром!

Смирение – это постоянное утро, трезвость, без-пафосность. Когда просим у Господа чистоты, то это значит, не хотим пафоса, в котором всегда ложь. Вот суть аскезы – хочу ясности, трезвости, реальности, хочу утренней тишины во всем своем «естестве».

Все «прекрасное» – Божие, не наше. Не наше потому, что «оно» лишь проходит в нас, «оно» не постоянно в нас. Наше постоянное – ничего не понимаем, таращимся, глупые – говорим абы что и живем абы как – вот наша реальность.

Почему нас не просвещают в этом!? Более того, с детства учат лжи, хотя все «естество» мое топорщилось – «не хочу!». И всегда любил утро. С детства, как себя помню. Взрослые спят и ничему не обучают. Кроткая природа, но днем даже она меняется – начинает нервничать.

Вот почему в молитвах – «Господи, не введи меня в напасть» и «мирну, безмятежну, в покаянии жизнь даруй мне».

***

Рождение человека – это точка отсчета, начало пути, который видимым образом заканчивается смертью.

«Рождение», «путь» и «смерть» – априори нашего бытия. «Рождение» и «смерть» – самое главное в судьбе человека и наиболее таинственное, самое волнующее и наименее понятное. Мы можем лишь констатировать их и гадательно предполагать, зачем они. Самое удивительное, что извне получить ответ на вопрошание «зачем я родился и зачем я умру?» – невозможно. Более того, дико выслушивать от кого-то объяснения по этому поводу.

Люди рождаются, рождают сами, потом умирают, таинственно и одиноко. Я смотрю на ближнего и вижу одинокость его рождения и смерти, ибо ношу эту одинокость в себе. Родители, родившие меня, вряд ли вразумительно ответят, зачем они родили меня, ибо не знают, зачем родились они сами.

***

22 февраля 1986

В мировоззрении важна отправная точка. Пожалуй, она и определяет его. Две точки, два факта в моей жизни – мое рождение и предстоящая смерть – самая волнующая тема для мысли, для чувства; и размышления эти накладывали свой отпечаток на все остальное, мною делаемое: мысли, чувства, дела… Вот почему христианство, а не буддизм.

***

Вектор человеческой жизни – смерть, таинственная мерцающая точка. Как бы мы не пытались стать к ней в профиль, в то, чего нас не касается, идем мимо – она постоянно в фас, неумолимо; хочешь – думай, хочешь – нет, она все равно в фас. Но Христос умер за нас! Его смерть за нас. (Смерть Христа и моя смерть!?)

***

Смерть как последний предстоящий факт моей жизни. Почти всегда и у всех она, смерть, порождает страх. И этот страх смерти – самый главный среди прочих страхов.

Точка, противоположная смерти – рождение, но оно, ретроспективно просматриваемое, не вызывает страха. Хотя появление человека по своей таинственности равнозначно смерти. В детском и подростковом возрасте страха смерти не было у меня. Один раз умирал в детстве, лет десяти. Легкое и радостное погружение в какое-то светящееся облако, по ту сторону которого – рыдания сестры, суета, и наконец, прибежавшая мама делает что-то, видимо укол. Тогда я выжил.

Умирал здесь в первую зиму. Ужас, страх. Страх, что чего-то не сделал. Но остался жить. Среди прочих тайн бытия, нас окружающих, тайна смерти потрясает нас более всего. Мы тупеем, когда пытаемся понять, зачем она.

Человека надо учить не только, как жить, но и как умирать. Необходимо учить и подготавливать к смерти, к уходу с земли. Но что это за учеба, что это за «метода», по которой должно идти обучение?

***

Томлюсь от усилий
Пытаясь вспомнить прошлое
И не могу понять
Кто этот бойкий парнишка
И этот седой господин
У первого сияющее будущее
У второго мысли о смерти
И того и другого

Обманет многая лета

***

Постоянно же у человека (просто человека) тоска по вечности. Это «фон», на котором все остальные состояния. По мере приближения к вечности «фон» этот уменьшается, пока человек сам не становится вечностью.

 

Этот бойкий парнишка с детства рисовал. Чтобы отвлечь от озорства и драк и не краснеть на родительских собраниях, его отвели в кружок изобразительного искусства. Как-то раз встретились Василий Антонович с Василием Даниловичем, бывшие фронтовики. Один из них художник. «Ваш Женя показывает большие успехи, очень способный ученик. И главное, у него твердая рука! Ему явно стоит учиться в художественном заведении. Но знаете, у нас в Ставрополье ничего подходящего нет. Посоветовал бы одно училище, но, правда, далековато. Это в России, под Костромой. Художественной обработки металлов». Никитин-старший улыбнулся: «Это что, деньги подделывать?» Посмеялись. «Нет, Василий Данилович, нет». Окончив восьмилетнюю школу, Женя Никитин уехал учиться в Красное-на-Волге, с которым с тех пор его многое свяжет на всю последующую жизнь. Его сестра Алла в этом же году поступила на филологический факультет в Симферополе, ну а родители… обзавелись домашней скотинкой. Ведь надо же своим детям как-то помогать.

[КРАСНОЕ]

1962
После Кавказа все тут было необычно, но этот пятнадцатилетний молодой человек сразу почувствовал что-то свое, родное. В Красное автобусы еще не ходили, на колесном пароходе ехать по Волге от Костромы до Красного три часа. Сидишь на палубе, любуешься природой. И потом за пять лет жизни в училище настолько он сроднился с этой природой, нашей среднерусской полосой, что стал считать это место второй родиной. Своей духовной родиной.

 

с. Красное-на-Волге, училище. 1964 год

Дорогая Донья! Письмо получил. Спасибо. В Красном, конечно, все по-старому, и в училище тоже. Я тебе говорил о двух преподавателях в нашем училище. К одному я часто хожу. Это просто здорово, что я встретил такого человека. Банальные строки, но в письме вряд ли что скажешь. Когда я прихожу к ним (он живет с женой), в общем, Донья, я узнал то, с чем, наверное, все люди должны жить до конца. Это то, что никогда не изменится. Это дух любви к жизни, перед которым отступят все дрязги и мелочи жития. В общем, это то, о чем трубят все деятели, но искренне навряд ли это кто-то воспринимает.

Мы ходим как тени, и вместо того, чтобы жить, мы находимся во власти своих ощущений, эмоций и в соответствии с этим действуем. Мы должны видеть сущность вещей. Наши эмоции мешают видеть все так, как это должно быть. То есть мало кто смотрит объективно. Хотя об этом много и без толку все так же трубят. Недавно была лекция, где очень много было хорошего. Попытайся, Донья, посмотреть на себя со стороны. Вынь свое «я» и пускай оно смотрит на тебя и на все предметы. Тогда мы увидим много прекрасного (он не болтун и очень искренен).

Шапки мне не надо. Смотри книги и художников, их иллюстрации. Каких, ты знаешь. Когда думаешь быть в Москве?

Донья*, если ты найдешь иллюстрации Эль Греко, это будет здорово.

Целую. Adios. Женя.

 

Основанное еще в царское время, училище в Красном подняло местный ювелирный промысел, а уже через полвека, к шестидесятым-семидесятым годам, стало одним из лучших художественных училищ страны. Этому способствовали качественный преподавательский состав, восприимчивая студенческая среда и хорошая учебная программа. Например, изучая по этой программе Древнерусское искусство, студенты ездили в Новгород, Псков, Кириллов, Ферапонтово, Кижи. Им были доступны лучшие музеи, литература, регулярная творческая практика, особо интересующимся – участие в археологических экспедициях. Люди серьезно относились к искусству. Учился народ разных возрастов – от пятнадцати до тридцати; жили тогда на квартирах без удобств и с печным отоплением, по трое-пятеро, старшие опекали младших. Многие работали над собой, тянулись к изучению философии, психологии, различных языков. Кто-то учил два, даже три языка, а Женя Никитин увлекся философией Канта. Однажды со знакомыми он ездил на раскопки в Ош, Среднюю Азию – пустыня, воздух, солнце. Всем этим в немалой степени студенты были обязаны своим академически образованным преподавателям, жившим в Красном кто после Москвы, кто после Питера. Николая Павловича Косенкова и Алексея Чухина до сих пор все вспоминают с благодарностью. Это были «люди с мировоззрением» – они ставили студентам не только «глаз» и «руку», но и «голову». Со многими дружили, и эта училищная дружба перерастала впоследствии в дружбу взрослую. Прав оказался Василий Антонович, интересные были люди. В начале шестидесятых в Красносельское училище преподавать литературу приехала выпускница филологического факультета Ксения Котляревская. Ее дед был казаком, чем она очень гордилась. У Жени Никитина тоже дед – казак. После его обучения они переписывались. Она удивлялась: это писал ей «двадцатилетний мальчик, выехавший из деревни украинской!»

***

Вы ведь можете любить? Значит, могут любить и все окружающие.

Любить – это понятие.

Любить и чувствовать Бога. И это – Абсолют. Об этом можно объяснять безконечно.

***

До свиданья! Пришлите мне хоть пустой конверт, чтобы я знал, что Вы узнали, что я написал Вам. Когда я один, то легче говорить, поэтому и не пришел я к Вам. Никитину, ул. 1-го Мая, 18

 

1968
Художник видит мир не так, как все. В стране разрушенной визуальной культуры чуткому человеку жить непросто. Хотя любая страна после такого будет выглядеть не лучше: в столетьи кровавых рек гибли Красота, Вера в Бога и Добро. Пришли голодные, мерзнущие. Если что и меняется, эхо катастрофы будут слышать еще очень долго. Художнику в этих условиях жить еще сложнее. Что ждало выпускника художественного учебного заведения в советское время? В основном работа на производстве или оформление наглядной агитации, или педагогика. Так в жизни Жени Никитина начались заводские темы. После училища, до призыва в армию осенью шестьдесят седьмого года, он работал в Сидоровском, на ювелирном заводе. Знакомство с художником-ювелиром Валерой Марьиным переросло в дружбу до конца дней. Интересно, что слово «художник» происходит от славянского «худог» – «опытный», «богобоязненный», «сведующий». А потом он прислал Ксении Игоревне письмо из армии. Это солдат под ружьем, и вот он пишет это

***

Помнишь «Весенний сад» Ван-Гога?

И вот в нем готический храм, в котором нет потолка, но он чувствуется. Там и солнце, и цветы всякие. В подобных местах кусочки Моцарта, Руссо, Боттичелли, и всех-всех.

И у всех один Алтарь, но все в разных местах от Него…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *